Поросенок например сам предложил знакомство

Гавриил Троепольский, Белый Бим Черное ухо (сборник) – читать онлайн полностью – ЛитРес, страница 8

До Нового года еще месяц, но праздничное настроение у новосибирцев точно уже есть. По крайней мере, у жителей Ленинского. Свинья – это образ грешного человека, а три поросенка – общества или семьи. Наф-Наф первый почувствовал холод и предложил своим . Например, когда между супругами происходят конфликты, Волк сказал поросятам, что уходит от них, но сам спрятался, а они успокоились. Поросенок, например, тот сам предложил знакомство на короткую ногу: подошел к Биму, хрюкнул, чуть-чуть толкнул его влажным пятачком в шею и.

Но его братья не захотели браться за работу. Дом — это духовно-нравственное состояние души. В конце Нагорной проповеди Господь Иисус Христос уподобил духовную жизнь строительству дома. Кто строит дом на камне, то есть на исполнении заповедей Божиих, у того он устоит, а кто на песке, у того он упадет.

Поросёнок из носочков очень просто! Еще один вариант )

О созидании и совершении душевного дома добродетелей. Наф-Наф первый почувствовал холод и предложил своим братьям вместе строить. Это означает, что наиболее внимательные христиане первые замечают признаки оскудения любви и ухудшения отношений с ближними и понимают необходимость вместе заниматься вопросами духовно-нравственной жизни и приобретать добродетели. Но Нуф-Нуф и Ниф-Ниф отказались. Подобно им многие люди отказываются задумываться над духовно-нравственной жизнью и изучать ее законы, предпочитая проводить время в житейских делах и земных радостях.

С каждым днем становилось всё холоднее и холоднее. Это означает, что в обществе, в семьях теплые, доброжелательные отношения оскудевают и становятся все более и более холодными. Тогда люди начинают понимать, что нужно заниматься нравственными вопросами, чтобы вернуть прежние отношения или, например, чтобы сохранить семью.

Нередко, когда происходит охлаждение любви в семье, тогда кто-то из супругов обращается к книгам, или психологам, или священникам, чтобы узнать, что нужно сделать, чтобы вернуть теплоту и любовь. Бывает, что человек оказывается среди людей, которые к нему относятся недоброжелательно. Тогда он понимает, что если он не будет учиться хранить теплоту в своей душе, когда к нему относятся холодно, то он потеряет теплоту и замерзнет, то есть если он не будет по-христиански, то есть доброжелательно, относиться к тем, кто относится к нему не по-христиански, то он будет постепенно становиться более и более злым и его сердце потеряет доброту и станет холодным.

Сохранить доброжелательность среди тех, кто относится к тебе доброжелательно, не трудно. Но чтобы сохранить ее среди тех, кто относится к тебе недоброжелательно, нужны добродетели и усилие над собой, иначе человек озлобится и станет злым.

В духовной жизни человек становится либо лучше, либо хуже — третьего не дано. Господь Иисус Христос сказал: Если не будешь собирать добродетели, то потеряешь и то доброе, которое есть в твоем сердце. Поэтому человек должен работать над собой, чтобы не озлобиться и сохранить доброжелательное отношение к окружающим. Ниф-Ниф стал строить дом из соломы, Нуф-Нуф — из веток и тонких прутьев, а Наф-Наф — из камней и глины, чтобы можно было укрыться от ветра, дождя и мороза.

О строительстве духовного дома ап. Золото — это любовь, серебро — смирение, драгоценные камни — другие добродетели.

Дерево — это знания.

Свинья на «мерсе»: новосибирцы слепили необычного снеговика

Дерево долго растет и обладает определенной прочностью, но горит в огне. Тот, кто духовную жизнь строит только на знаниях, не сможет перенести серьезных искушений. Когда, по слову Спасителя, на его дом устремятся дождь, реки и ветры, он упадет.

Сено — это трава, потерявшая влагу. Она является образом внешних добродетелей, совершаемых без внутреннего чувства и размышления, например, молитвы, при которой человек просто читает слова, не вдумываясь в их смысл и не общаясь с Богом.

Такие добродетели лишены Божественной благодати, и во время искушения человек не найдет сил, чтобы устоять перед искушением, и тоже падет. Солома сухие стебли — это обряд, выполняемый без внимания и понимания смысла. Из стеблей строит свой духовный дом тот, кто только исполняет церковные обряды, не вдумываясь в их смысл, и не совершает даже внешних добродетелей. Это образ тех христиан, которые не интересуются христианской верой и не стремятся жить по вере.

Они только иногда ходят в храм, а, может быть, еще соблюдают некоторые постановления Церкви, например, постятся. Если образ трех поросят применить к семье, то Ниф-Ниф, который стал строить дом из соломы, может быть образом тех, кто пытается семейные конфликты заглаживать какими-то маленькими знаками внимания.

В некоторых случаях это может помочь, но когда снова возникнут серьезные искушения, это окажется бесполезным. Нуф-Нуф, который стал строить дом из более прочного материала: Наф-Наф — это тот, кто стал строить свою духовно-нравственную жизнь из камней — из христианских добродетелей терпения, кротости, прощения, милосердия и др.

Глина — это образ самой главной добродетели — смирения. В XIX веке, наряду с известью, глина считалась одним из наиболее распространенных вяжущих материалов. Известь есть смирение, потому что она берется из земли и находится у всех под ногами.

А всякая добродетель, совершаемая без смирения, не есть добродетель. Наф-Наф сделал в доме тяжелую дубовую дверь с засовом, чтобы волк из соседнего леса не мог к нему забраться. Увидев его дом, Ниф-Ниф и Нуф-Нуф сказали: Подобно Ниф-Нифу и Нуф-Нуфу христиане, которые духовную жизнь строят из исполнения обрядов, или каких-то внешних дел, или из получения некоторых знаний, не понимают тех, кто серьезно занимается изучением добродетелей и их приобретением, и смеются над.

Ниф-Ниф и Нуф-Нуф в своей песне с некоторым самодовольством и тщеславием только хвалили свои домики: Наф-Наф — это образ тех христиан, которые понимают, что они ведут брань с лукавым дьяволом, который восстанет на них своими искушениями, и что задача духовной жизни — готовиться к его нападениям. Святые отцы говорят, что человек падает в искушениях потому, что не готовится к ним, не размышляет о.

Ввиду того, что Бима пока не выпускали со двора еще с неделю, он, как-то само собой, стал тут за главного: Кур он уже знал в лицо всех на четвертый день, а когда залетела через плетень чужая курица, он ее так разогнал, так разогнал, что она долго еще тараторила, то убегая куда-то, то возвращаясь и топчась на одном месте, оглядываясь в страхе и любопытстве. Смех, да и только! Поросенок, например, тот сам предложил знакомство на короткую ногу: Бим лизнул его в пятак. Бим снисходительно перешел на другое место, а хрюшка опять к нему: Поэтому когда в один из холодных дней Биму стало не по себе дверь в сени закрыта на деньто никто во дворе не удивился тому, что Бим спал между поросятами на мягкой подстилке, подогреваемый с двух сторон.

Против такой дружбы и мама поросят не возражала, даже наоборот, каждый раз, как Бим входил в их жилище, она энергично стонала от прилива дружелюбия, но вовсе не от боли.

Кстати, такую особенность свиного языка Бим отметил без труда, хотя дальше этого он в языкознании не продвинулся и. Пожалуй, это и не столь важно — знать язык.

Собака и свинья — разные по всем статьям, но это не мешает им жить в мире и согласии. Кормили Бима очень хорошо, а кроме того, и поросята — уже росленькие, в полроста от Бима — не возражали, если он у них иногда снимал пробу из корытца. Каждое утро он получал около литра молока, что здесь не считалось ни во. Казалось бы, что еще нужно собаке? Но двор есть двор, клетка-лагерь, огороженный плетнем и всегда закрытыми воротами и калиткой.

Не для охотничьей собаки это дело — лежать, караулить кур, воспитывать поросят — нет и нет, да еще с таким выдающимся чутьем, каким, как мы уже давно знаем, обладал наш Бим. Он уже привык ко двору, к его населению, не удивлялся сытой жизни. Но когда с луга тянул ветер, Бим беспокойно ходил, ходил от плетня к плетню или становился на задние лапы перед плетнем же, будто хотел хоть немного приблизиться к высоте, и смотрел вверх, в небо, где летали голуби — легкие, вольные.

Что-то внутри сосало, а он смутно догадывался, что при такой сытости и хорошем обращении не было чего-то самого главного. Бим почувствовал еще и то, что доверия к нему нет, раз не выпускают. Каждое утро Хрисан Андреевич с Алешей выгоняли своих овец со двора и уходили с ними на весь день, в плащах, с палками. А Бима, как он ни просился, оставляли во дворе. И вот однажды Бим лежал, уткнувшись носом в плетень, а ветер приносил вести: Увидел в щелку — пробежала собака.

Тогда-то ему стало невмоготу. Он копнул лапой землю под плетнем раз, другой, копнул еще и пошел трудиться изо всех сил: Неизвестно, что произошло бы потом, но, когда Бим почти уже закончил подкоп, вошли во двор овцы. Они увидели, как земля брызжет из под плетня, и шарахнулись обратно в калитку где стоял Алеша, пригнавший их с пастбища. Овцы сбили Алешу с ног и вдарились вдоль улицы как помешанные. Алеша побежал за ними, а Бим не обращал внимания ни на что: Но подошел Хрисан Андреевич, взял его за хвост.

Бим замер в своей норе, будто неживой. Что поделаешь, если тебя тянут за хвост! Глаза у Бима налились кровью, он нервно подергивался, водя носом из стороны в сторону, часто часто дышал, будто только-только кончил напряженную охоту. Он беспокойно забегал по двору и наконец стал царапаться в калитку, оглядываясь на Хрисана Андреевича.

Тот, стоя посредине двора, глубоко задумался. Бим подошел к нему, сел и говорил глазами совершенно отчетливо: Сытая жизнь без свободы опротивела Биму. К мясу он не притронулся. Глава двенадцатая На просторе полей. Побег Утром, как и ежедневно, в доме Хрисана Андреевича все повторилось по заведенному порядку: Алеша вышел поласкать своего, теперь уж любимого, Черноуха, папаня задал корм корове и свиньям, посыпал зерноотходы курам, после чего все сели за стол и позавтракали.

Бим в то утро не прикоснулся даже к ароматному молоку, хотя Алеша и просил его, и уговаривал. Потом, пока родители хлопотали по дому, Алеша принес воды и вычистил котух коровы и еще раз просил Бима поесть, совал его нос в миску, но увы, Черноух неожиданно стал почти совсем чужим.

Поросенок сдал все на «отлично»: в НГУ устроили экзамены для мини-пига

Под конец сборов на работу Хрисан Андреевич наточил огромный нож и засунул его над дверью. С солнцем Петровна укуталась в свои толстые одежды и платки, взяла сумку и тот огромный нож, что точил Папаня, и ушла. За нею, надев плащи, вышли во двор Алеша с отцом и, слышно, выгнали овец на улицу. Неужели оставили Бима одного да еще на привязи в полутемных сенях? Бим не выдержал — взвыл горько и безнадежно. И вот открылась дверь с улицы, вошел Хрисан Андреевич, отвязал Бима и вывел на крыльцо, потом запер дверь снаружи, направился к стайке овец, около которых стоял Алеша, передал ему из рук в руки Бима на веревке, сам зашел впереди овец и крикнул: Овцы двинулись за ним вдоль улицы.

Из каждого двора к ним присоединялись то пяток, то десяток других, так что в конце села образовалась порядочная отара. Впереди все так же шел Хрисан Андреевич, позади Алеша с собакой. День выдался морозный, сухой, земля под ногами твердая, почти такая же, как асфальт в городе, но более корявая, даже запорхали густо снежинки, заслонив на короткое время и без того холодное солнце, но тут же и перестали. Это была уже не осень, но еще и не зима, а просто настороженное межвременье, когда вот-вот заявится белая зима, ожидаемая, но всегда приходящая неожиданно.

Овцы бодро постукивали копытцами и блеяли, переговариваясь на своем овечьем протяжном языке, понять который, ну право же, совершенно невозможно. Алеша изредка легонько подталкивал ее крючком палки, чтобы не отставала, и тогда кричал: Тот замедлял шаг, не оборачиваясь, а вместе с ним сбавляло ход и все стадо.

Бим шел на веревке. Он видел, как важно выступал папаня перед овцами, как они подчинялись малейшему его движению, как Алеша по-деловому, сосредоточенно, следил за овцами, сзади и с боков. Вот одна из них отделилась и, пощипывая желтоватую травку, потянула в сторону от стада. Алеша побежал с Бимом и крикнул: Слева сразу три пожелали проявить самостоятельность и побрели себе к зеленоватому пятну, но Алеша так же побежал и так же поставил их на свое место. Бим очень быстро сообразил, что ни одна овца не должна отлучаться от сообщества, а в очередной пробежке с Алешей он уже гавкнул на ту овцу, что нарушала порядок и дисциплину.

Хрисан Андреевич обернулся и прокричал одобрительно: На склоне яра он поднял над головой палку и еще прокричал так же громко: Алеша стал делать то же самое, как и отец, но здесь, позади, он шагал торопливо, иногда перебежкой, прижимая овец к Хрисану Андреевичу. И тогда отара мало-помалу расходилась все шире и шире и наконец, не переставая щипать травку, выстроилась в одну линию, не гуще, чем в три-четыре овцы. Теперь Хрисан Андреевич остановился лицом к овцам, окинул взором строй, а рядом с ним пристроился и баран вожак.

Пастух достал из сумки буханку хлеба, отрезал корку и отдал ее почему-то тому барану. Бим не мог знать, что баран вожак обязательно должен не только не бояться, а любить пастуха, поэтому, по своему неведению, он просто видел подтверждение того, что Папаня — человек добрый, и.

А Папаня, если по совести, был еще и человек хитрый — баран ходил за ним иногда собакой и всегда отзывался на голос. Не Биму, конечно, постичь всю премудрость пастуха. А Хрисан Андреевич знал отлично, что глупый, отбившийся баран небольшой отары, да еще если без собаки, уведет стадо невесть куда — только проморгай, засни от усталости и от размора солнцепеком.

Нет, тут баран вожак был особый, дрессированный баран, потому и Бима он принял с дорогой душой. Хрисан Андреевич закурил трубочку и сказал Алеше: Накормить овцу поздней осенью — дело действительно премудро-хитрое: Ухитряется же Хрисан Андреевич накормить стадо по пустырям, да по окрайкам, да перед носом у тракторов, когда они пашут зябь, а для этого требуется определенный талант, и призвание, и любовь к животным.

Огромный труд — пасти овец, а в общем-то, и красивый труд, потому что человек-пастух, иногда даже и не задумываясь над тем, чувствует себя неотъемлемой частицей природы и ее хозяином и добродеем. Вот в чем соль. Читатель простит, что я на время забыл о нашем Биме и заговорил о человеке на просторе поздней осенью. Итак, овцы с дружным перетреском щипали короткую травку и хрумтели так согласно, что все это сливалось в один сплошной звук, спокойный, ровный, умиротворяющий.

Теперь папаня и Алеша были близко друг от друга и говорили уже тихо, не крича, как раньше, издали. Не должон бы убечь сейчас: Но сперва отстань, поиграй с ним — не колготи овцу. Алеша подождал, пока отара отошла подальше, отвязал веревку и весело крикнул: Он тоже подпрыгивал, стараясь на бегу лизнуть Алешу в щеку, отбегал в сторону и стрелой возвращался в восхищении полной свободой; потом схватил какую-то палку, помчался к Алеше, сел перед.

Алеша взял ту палку, бросил в сторону и сказал: Бим принес ее и отдал. Алеша еще раз бросил, но теперь не взял изо рта Бима, а пошел вверх из яра к отаре, приказав: Бим пошел за ним с поноской.

Когда поднялись вверх, вместо палки Алеша вложил в рот Бима свою шапку. Бим понес и ее с удовольствием. Алеша же бежал вприпрыжку и повторял: Неси, мой молодец, вот хорошо.

Хрисан Андреевич протянул руку. Новое его качество открылось для пастухов неожиданно. Все трое были в восторге. А не больше как через неделю Бим сам, своим умом дошел, что у него появилась обязанность: Бим познакомился с двумя собаками, охраняющими огромную колхозную отару, где было три пастуха, и все взрослые, и все тоже в плащах.

Хотя отары колхоза и колхозников никогда не сближались и не смешивались, но при коротких осенних остановках на тырлище Алеша бегал к колхозным пастухам, а Бим, вместе с ним, к колхозным собакам. И овцы тоже хорошие. Началась вольная трудовая жизнь и для Бима. Хотя они, все втроем, возвращались усталые и оттого притихшие, но это была воля и доверие друг к другу. От такой жизни не бегают и собаки.

Но однажды, как-то вдруг, посыпал снег, закрутил ветер, закружил, заметелил. Хрисан Андреевич, Алеша и Бим сбили овец в круг, постояли немного, да и повели стадо в село среди дня. На овцах был белый снег, на плечах людей снег, на земле снег. Белый снег всюду, только один снег в поле — больше.

Заявилась зима, свалилась с неба. То ли Хрисан Андреевич решил, что такой собаке, как Бим, не положено спать с подсвинками или сидеть на веревке, то ли почему-либо другому, но Бим перешел теперь ночевать в теплейшую будку, сколоченную в углу тех же сеней и набитую мягким сеном.

А вечерами он входил в дом как член семьи и оставался там, пока не поужинают. В тот вечер Петровна пришла вся запорошенная снежком, мокрая, с обветренным и опухшим лицом. Бим видел, как она раздевшись, трясла руками и стонала. Руки у нее были в красноватых трещинах и землистых пятнах, как бы в подушечках, похожих на подушечки пальцев Бима. Потом она опустила руки в теплую воду, отмывала их, долго-долго втирала мазь и охала. А Хрисан Андреевич смотрел на Петровну и о чем-то вроде бы горевал чего Бим не мог не заметить по его лицу.

А следующим утром он наточил ножи, и все вчетвером вышли из дому: Петровна, Хрисан Андреевич, Алеша и Бим. Сначала шли ровным белым полем, покрытым мелким снежком — в пол-лапы, не больше, так что идти было легко. Вокруг тихо, но холодно. Потом они оказались на поле, где рядами разбросаны кучи — буртики свеклы, сложенной листами наружу и прикрытой сверху листами. У каждой кучки сидели женщины, одетые так же, как и Петровна, и что-то делали, молча и сосредоточенно.

Все четверо подошли к одному такому буртику, сели вокруг него, и Бим стал внимательно смотреть, что же тут происходит. Петровна взялась за ботву, вытащила свеклу из кучи, ловко повернула ее корнем к себе и чик ножом! Еще чик-чик по головке свеклы! И бросила в сторону, рядом с. Хрисан Андреевич повторил за нею все в точности. Алеша — тоже, даже ловчее, чем папаня.

Невдалеке, у такого же буртика свеклы, сидела женщина, одна, и делала то же. У следующего — тоже, но уже два-три человека. И так на всем поле: Все работали или в легких брезентовых рукавицах, или голыми руками. Следя за ножами, Бим начал зябнуть, а потом вспряжнулся и стал обследовать местность поблизости, не отбиваясь. Согрелся и вернулся обратно к своим, хотя по пути его приглашали и другие женщины все на селе уже знали, что такое Черноух. Потом к ним подошла та женщина, что сидела и работала одна-одинешенька — молодая, но тощая.

Она на что-то жаловалась, сморкалась на землю, затем села рядом с Петровной и показывала ей руки. Петровна тоже протянула ей свои ладони. Женщина пригорюнилась, закашлялась, прижимая брезентовой рукавицей грудь, и затихла.